Л.Л.Заменгоф "Что же, наконец, делать?" (статья была напечатана несколькими частями в газете "Рассвет" в январе-феврале 1882 года под псевдонимом "Гамзефон")

Сохранена дореволюционная орфография оригинала, кроме твердых знаков в конце слов, кончающихся на согласную; букв "ять" и i.

Статья была написана в тот период жизни Заменгофа, когда будущий создатель эсперанто находился под влиянием идей раннего сионизма, от которых потом отказался. Данная малоизвестная и не афишируемая статья посвящена тому, как разрешить в России еврейский вопрос. Будет интересна тем, кто интересуется эволюцией взглядов Л.Заменгофа, его идейной историей и "еврейским вопросом" вообще.

La artikolo estas aperigita en TTT per eldona esperanto-kolegareto "Akileo" http://akileo.narod.ru

Что же, наконец, делать?

(Разсвет, № 2. 12 января 1882)

    Вот уже почти двадцать веков скитается народ наш по белому свету, без родины, без семейного очага, гонимый с места на место, как бездомный сирота, влача за собой повсюду свои страдания, свой вечный "вопрос". Было время, когда наше положение было еще хуже теперешнего, когда нас жгли и резали тысячами, когда мы находились в вечном страхе за грядущую минуту, но тогда у нас был один неоценимый друг - надежда. Мы имели национальный идеал, мы стремились к чему-то, мы надеялись, и эта надежда облегчила наши страдания. В последнее время нам стало несколько легче, в том смысле, что из совершенно безправных рабов мы превратились в нечто такое, для громления которого необходимо уже подъискивать статьи закона. Но по мере облегчения наших страданий наши стремления становились все слабее и слабее. Энергия наша ослабела. Мы уподобились мореплавателю, который долго странствовал по морям, стремясь к своей родине: он много раз пробовал остановиться на пути, пытался пристать то к одному, то к другому острову, чтобы отдохнуть немного и набрать свежих сил; но жители островов были негостеприимны, и он вместо отдыха повсюду встречался с новыми страданиями. Наконец он нашел безлюдную скалу на море и, считая себя счастливым ужа потому, что тут никто его терзать не будет, он поселился на этой скале. Он забыл о том, что стремился на родину, что у него есть семейство, ожидающее его с нетерпением, он не спрашивал себя, какая же будет теперь цель его жизни; он не тяготился ненормальностью своего положения между небом и землей: напротив того, после испытанных им страданий, это ненормальное положение казалось ему таким нормальным, что он приступил даже к разрубке своего челнока. Так и мы еще в недавнее время уже считали себя счастливыми потому только, что нас не жгли безцеремонно на кострах; мы как рабы были довольны, когда нас не били, когда нам есть давали. Мы отреклись от своего прежнего идеала, от своих стремлений; каждый из нас стал стремиться только поддерживать кое-как свое личное существование. Мы пали, и пали очень низко, и поднять нас оказалось очень трудной, почти неисполнимой задачей, двадцативековые унижения сделали нас полными рабами, и народ наш осыпал бы бранью и проклятиями всякого, кто осмелился бы напомнить ему, что не в "Египетских горшках с мясом" заключается человеческое счастие, что жизнь, преисполненная целованья чужих рук и ног, жизнь людей, которых повсюду считают чужими, непрошенными пришельцами, далеко не может назваться нормальною. Народ наш висел между небом и землей и перестал уже тяготиться этим положением, которое, однако, было тем несноснее для отдельных, одаренных большею чувствительностью, единиц. Наш народ не мог произвести сантиментальных Шиллеров, - он дал миру Гейне, не имевшего почвы под ногами и погубившего свою жизнь и свой талант. Участь этого великого, но погибшего от безпочвенности, поэта разделяют все лучшие молодые силы нашего народа. Юноша, наделенный чувствительным, на все отзывающимся, сердцем и способностями, не может оставаться равнодушным материалистом, холодным практическим человеком; он хочет приложить к делу свои молодые, готовые на всякую службу, силы, он хочет с самоотвержением служит обществу. Благо ему, если у него есть народ, которому он может посвятить свои силы, если у него есть родной край, которому он может служить как истинный, любящий и любимый сын: его силы принесут счастье родному краю. Наша же молодежь напрасно ищет к чему бы приложить свои силы. Наконец, на горизонте показалось явление, которое народ наш назвал "свинцовою тучей несчастья". Это были - антисемитическое движение у культур-трегеров и "неприятные истории", происшедшие на юге России. Заговорили о ненормальном положении нашего народа, о его будущности; заговорили об эмиграции, о спасении; явились сотни советов и проектов. Но погромы были слишком неожиданным явлением и застали нас врасплох: проекты составлялись на скоро, под свежим впечатлением событий, недоставало во всем хладнокровия, - и вот явился хаос стремлений, стали тратиться большие силы: и средства на немедленное осуществление этих различна: проектов, и что же оказалось? Потраченные средства, на которые, при более обдуманном образе действий, можно было бы сделать многое, очень многое, - пошли на бездельный разброд во все четыре стороны. Теперь "события" становятся, повидимому, хроническими, живость вызываемых ими чувств по неволе притупляется, но умы еще долго, конечно, но успокоятся до того, чтобы урок, данный и время от времени повторяемый "событиями", мог совершенно забыться. Теперь, более чем когда-либо необходимо обдумать план действий и энергически приступить к спасению нашего народа. Теперь энергия нашего народа несколько возбуждена, теперь он готов сделать многое; направляя обдуманно его теперешнюю энергию, можно окончательно и благополучно решить еврейский вопрос, можно вывести народ наш на всегда из того ненормального положения, в котором он находится уже двадцать веков. Куйте железо, пока оно горячо!

II.

    Положение нашего народа ненормально, н эта ненормальность не есть временная, вчера народившаяся, и обещающая завтра исчезнуть. Она существует уже целых двадцать веков, и убаюкивать себя, сложа руки, надеждою, что она не сегодня-завтра пройдет - значит не заботиться о насущном хлебе на завтрашний день потому, что завтра прийдет Мессия, и хлеб окажется лишним. Организм нашего народа страдает упорною, тяжелою болезнию, и если мы не хотим, чтобы будущие поколения проклинали нас за нашу бездеятельность, мы должны стираться излечить организм от этой болезни. Чтобы уметь лечить болезнь, мы должны прежде всего хорошенько уяснить себе причину этой болезни, - иначе лечение наше не только будет бесплодно, но может повести к странным, неизлечимым осложнениям болезни. И до сих пор лекарства давались наудачу, и болезнь теперь до того осложнилась, что некоторые из врачей безнадежно махнули рукой и предлагают больному один исход - уничтожить себя как можно скорее, ассимилировать себя с окружающим. Между тем, болезнь и теперь еще легко излечима, надо только приступить к делу обдуманно и разумно. Уясните себе причину страданий нашего народа, и вы не только поймете какой исход самый лучший, но поймете также, можно ли ожидать для народа чего-нибудь доброго от ассимиляции, не говоря уже о том, что проповеди об ассимиляции и самоуничтожении благородны только в устах народа свободного, отказывающегося от своих личных прав в пользу прав общих, но эти же проповеди достойны презрения, если они выходят из уст народа несвободного, требующего, чтобы другие отказались от своих личных прав в пользу его прав. Дайте нам сделаться народом свободным, и тогда мы, может быть, первые предложим другим народам слиться во имя общечеловеческой идеи! Теперь мы не имеем никакого нравственного права на это. Итак, повторяю - причины! Почему мы одни из всех исторических народов так долго носимся со своим "вопросом" и не можем освободиться от него? Почему мы представляем собой такой замечательный, единственный пример в истории? почему на нашу долю выпало больше страданий, чем на долю всех остальных народов, вместе взятых? Поборники идеи об "ассимиляции" ответят нам: "Еврейский народ упорен и горд, и поделом ему его страдания! Многие народы древности потеряли свою самостоятельность; но они все немедленно сливались с народами, сохранившими самостоятельность, и спасали своих потомков от страданий. Наши предки были эгоисты, и мы теперь страдаем за их грехи. Мы же, наученные опытом, просвещенные образованием, должны отказаться от глупых надежд и стремлений предков, мы должны слиться с теми народами, среди которых мы живем"!... Эти люди не достойны ответа, потому что ими в большинстве случаев руководит не честность, не желание добра своим братьям, а излишняя привязанность к своим личным удобствам. Какому нибудь крючконосому Ивану Ивановичу или пану Владиславу, потому, что очень стыдно, что он родился "жидом", и он величает себя "русским или поляком Моисеева вероисповедания". Ему стыдно быть жидом, но ему не хочется дожидаться того времени, когда слово "жид" перестанет быть синонимом бездомного, безродинного бродяги, да еще, пожалуй, работать в пользу приближения этого времени, - и он, не спросясь ни совести, ни разума, делает то, что в данную минуту для него всего выгоднее. Таким людям не стоило бы отвечать. Но так как между ассимиляторами есть и два-три таких, которые проповедают свою теорию не ради личных удобств, а с видимым убеждением, потому что им твердили об ассимиляции с детства и они просто ни разу не задумались еще хорошенько над положением своего народа, не спросили себя ни разу, есть ли какой -нибудь смысл в стремлении к ассимиляции, - то с такими немногими я считаю долгом поговорить немного. Вы обвиняете еврейский народ в упорстве и говорите: "вот причина несчастий! Но укажите мне хоть один народ, потерявший самостоятельность, который бы сам добровольно уничтожил свое "я", чтобы раствориться в других народах! Всякий из них боролся до последней возможности. Но если история требовала слияния, тогда никакая борьба не помогала, и по истечении двух трех веков от такого народа не оставалось и следа, не смотря на то, что условия для сохранения самостоятельности у этих народов были благоприятнее, чем у евреев, так как они оставались на своих местах. С еврейским народом случилось обратное: он потерял самостоятельность, потерял свой язык, потерял свою землю и раз сеялся по всему лицу земного шара, - все обстоятельства, которые должны были бы ускорить его исчезновение; в пользу его исчезновения работали все народы, все средства применялись, чтобы уничтожить евреев, - и все неудачно. Если бы со времени разрушения храма, следовательно со времени первой утраты независимости еврейского государства, прошло только несколько веков, мы могли бы сказать: народ еще помнит прошлое, а со временем он забудет его и мало по малу незаметно сольется с другими народами, как это случилось со всеми остальными падшими нациями. Но со времени первого падения самостоятельности евреев пошло уже не несколько веков, а две с половиною тысячи лет, две с половиною тысячи лет! И еврейский народ не исчез, и евреи помнят свое происхождение! Значит, история не хочет их уничтожения, значит, есть что-то такое, что не допускает растворения евреев в других народах, и никакие лукавые мудрствования ассимиляторов не сделают того, против чего вооружилась история. Две с половиною тысячи лет! Это должно вам доказать, что, во всяком случае, не завтра произойдет слияние евреев, если это слияние вообще возможно. Вы скажете, что до последнего времени "обстоятельства" были другие, что слияние стало возможным только начиная с последнего столетия, а теперь оно уже установилось и войдет правильно вперед. Но говорить так - значит не быть знакомым с историей или извращать ее факты, для того, чтобы легче провести свои теории. В прежнее время не только существовали точно такие же условия для слияния, какие существуют теперь в самых образцовых, в этом отношении, государствах, но существовали еще гораздо лучшие. Слияние еще было некоторым образом возможно, именно только в прежнее время, а теперь оно решительно невозможно, и вот почему. Возмите, например, период империи в римском государстве. Римляне тогда еще гораздо меньше заботились о религии своего соседа, чем самые просвещенные современные нации. Если у последних ненависть к чужому из-за его религии теперь ослабела, то у первых этой ненависти совсем не было. Римляне сами в своем Пантеоне помещали охотно всяких чужих богов. Вот, следовательно, условия, которые уже делали тогда слияние народов столько же, если не более, возможным, чем теперь. И в самом деле, никогда побежденные не сливались так охотно с победителями, никогда меньшинство не растворялось так легко в большинстве, как во времена римской империи. Но было еще одно важное условие, присутствие которого делало тогда слияние евреев с "коренными" очень легким и отсутствие которого делает это слияние теперь невозможным: между религией римлян и религией евреев не было такой каменной стены, как между христианской и еврейской. Многие евреи тогда становились язычниками по той же причине, по которой они теперь становятся христианами, и многие римляне становились тогда евреями по той же причине, по которой они же становились христианами. Тогда именно ассимиляторы имели основание сказать: "Через два-три века исчезнет еврейский народ, ибо от языка своего нация легко отказывается, так как это делается незаметно. Человек сначала говорил только на родном языке, затем он изучает и чужой язык и говорит на обоих, затем он мало по малу начинает говорить чаще на чужом языке, чем на родном, и наконец совершенно забывает свой родной язык. Будущие же последователи еврейской религии уже решительно не будут в состоянии сказать, происходят ли они от первобытных евреев или от принявших еврейство римлян, равно как и будущие язычники не в состоянии будут доказать свое происхождение от коренных римлян, а не от принявших язычество евреев. И вот после двух трех веков незаметно пропал еврейский народ и осталась только еврейская религия". Теперь этого условия нет. Между теперешним христианством и еврейством есть каменная стена, созданная не фанатизмом народов, а общим равнодушием к религии. Теперь принимают чужую религию не по убеждению, а ради житейских выгод. Поэтому много евреев переходят в христианство потому, что это выгодно, из христиан же многие принимают мусульманство, потому что это может принести выгоды, но ни один не примет еврейства, потому что в этом никакой нет выгоды. Много евреев принимает христианство, но число евреев от этого не уменьшается, а те, которые не хотят отказаться открыто от религии своего народа ради житейских выгод, будут вечно помнить о том, что их родители пришли не с той стороны, а родились на этой стороне. И во Франции, и в Англии, и в Америке, на которые вы так любите ссылаться, евреи помнят очень хорошо свое происхождение, не смотря на то, что со времени эмансипации евреев в этих странах прошло даже не одно поколение. И они будут помнить свою историю, если эмансипация проникнет даже в самые отдаленные тундры. Поймите, что иначе быть не может!

Гамзефон

Что же, наконец, делать? (продолжение)

(Разсвет № 3, 22 января 1882)

    "Что же за беда", скажете вы, что евреи будут помнить свое происхождение! Мы называли себя русскими, немцами, поляками Моисеева вероисповедания, - мы можем быть также англичанами, французами, италиянцами еврейского происхождения. Нет, мы можем быть только гражданами России, Франции, Англии, но не Русскими, Французами, Англичанами. Наши братья живут в Германии уже не первую сотню лет. Если они проживут там еще две с половиною тысячи лет, они все-таки будут считаться там пришельцами, гостями. Если мы одного происхождения с английскими евреями, исповедуем одну с ними религию, то мы составляем с ними один народ. Члены одного и того же народа не могут быть одновременно членами различных других народов, не имеющих между собою ничего общего, подобного тому, как члены одного семейства не могут быть членами различных народностей потому только, что обстоятельства заставили их разселиться по разным государствам; они могут сделаться таковыми только тогда, когда они забудут свое общее происхождение, что, как мы уже доказали выше, с евреями случиться не может. Народом называются не люди, живущие в одном и том же государстве, а люди одного происхождения. Всякий край принадлежит тому народу, который завладел им, обработал его, выстроил в нем села и города и орошал его всегда, с тех пор, как он себя помнит, своим потом, своею кровью. Элементы всякой другой народности, о которых известно, что они явились уже на все готовое, всегда считаются в стране чужими, пришлыми, не смотря на количество лет, прожитых ими там. Всякий народ присваивает себе право не впускать в образованное им государство чуждых элементов; если он не запер перед ними ворот, то он все таки может считать себя вправе всякий раз, когда чужие ему надоели, сказать им: "убирайтесь от нас, непрошенные гости!" Было бы смешно, если б английские либералы сказали английским консерваторам: "убирайтесь, вы нам надоели!" но - как ни грустно это признать - было бы согласно с зверскими инстинктами человеческой природы, еслиб в одно прекрасное утро английский народ сказал это евреям, живущим в Англии. Если бездомный сирота стучится к мужику в хату, унаследованную последним от своих прадедов, мужик его впустит. Но если этот сирота прожил даже в хате целый ряд лет, если он работал даже больше всех членов семьи, если он не раз помогал перестраивать и обстраивать хату, он все таки будет там всегда считаться чужим. Пусть все члены семьи лентяйничают и лежат бременем на приемыше, он не посмеет ничего сказать, потому что ему ответят: "не нравится тебе здесь, так убирайся, мы тебя не звали сюда!" Если он в чем-нибудь не угодит семье, его можно ругать сколько и как угодно, а он должен молчать не может ответить: "не нравится вам, - убирайтесь!" Всякое требование семьи от него не будет названо в крайнем случае негуманностью, всякая же претензия с его стороны будет названо нахальством; всякий малейший порок его считается несносным, между тем как самые тяжелые пороки "коренных" членов семьи называются "ндравом" их. Нужды нет, что по праву труда приемыш имеет уже, может быть, большую долю в хате, чем все другие члены, - ему при всяком случае твердят: "хата наша, а ты принят только по милости!" И приемыш, у которого есть хоть немного самоуважения, будет стремиться к тому, чтобы обзавестись собственною хатой, собственным очагом, даже если бы приютившая его семья обращалась с ним самим гуманным образом... А народ еврейский гонят отовсюду, его топчут ногами, а он целует ручки и ножки и считают себя необыкновенно счастливым, если "коренные" ласково улыбнутся ему и позволят ему за его собственные деньги собирать крохи, падающие с их стола! Если француз братски открывает объятия англичанину, живущему у него, англичанин ответит ему: "прийди в наш край, и мы тебя также примем как доброго гостя''. Но что скажет бездомный еврейский народ? Милость, за которую мы не можем платить подобною же милостью, есть милостыня, и неужели нам вечно только принимать милостыню?

III.

    Но возвратимся к делу. Итак, не безпримерное упорство еврейского народа вызвало его ненормальное положение и его двадцативековые страдания. Где же причина этих страданий? Поборники идеи о возвращении в Палестину скажут: "Мы изгнаны из своего отечества, всякий народ на чужой почве страдал бы не меньше евреев; вернемся же Палестину, и только тогда мы; будем спасены". Так говорят люди действительно преданные своему народу, но увлекающиеся. Они не прибегают, подобно ассимиляторам, к метафизике и софизмам. Они указывают прямо на то явление, которое вызвало страдания нашего народа, и говорят: "вернем евреев к тому состоянию, в которое они находились до этого рокового явления!" Но это явление сложное, в нем заключается несколько факторов - случайных, несущественных, факторов не только не вредных, но оказавшихся даже полезными для нашего народа. Страдания евреев начинаются с того момента, когда они потеряли храм, патриархальность нравов, язык, государство, страну предков и многое другое. Но необходимо ли все это вернуть им, чтобы прекратить их страдания? Этого не скажут, я думаю, и самые отчаянные "палестинцы". Если мы, увлекаясь, будем распинаться за абсолютное возвращение старого, мы не только ничего не сделаем, но погубим себя, потому что одновременно с возстановлением одного условия, существенно необходимого для счастья нашего, мы возродим целый ряд других условий, которые хороши были в свое время, а в настоящее время будут нам положительно вредны, не говоря уже о том, что, истратив силы на второстепенное, мы останемся без сил, когда дело дойдет до существенного. В сложном роковом явлении, обусловившем наши страдания, кроется один существенный фактор, который мы должны стараться удалить. Есть люди, которые распинаются еще за возстановление храма, за возрождение древнееврейского языка и многое другое. Но эти вопросы теперь еще преждевременны, и мы них ответим пока только то, что не потеря храма и языка вызвали наши страдания. Ни один народ не говорит теперь на том языке, на котором он говорил две тысячи лет тому назад, и однако ни один народ от этого не страдает. Грекам очень легко было бы возродить язык своих предков; но хотя им было бы приятнее, еслиб этот язык сохранился у них в полной чистоте, они однако считают совершенно излишним стремиться к его возрождению. Перейдем, однако, прямо к вопросу о Палестине, который тесно связан с нашим основным вопросом. Потеря Палестины до того тесно связана с началом нашей скитальческой жизни, что есть целая партия людей, преданных своему народу, но, к сожалению, слишком пылких, которые считают эту потерю главной причиной нашей болезни и предлагают поэтому возвращение Палестины, как единственное и самое радикальное лекарство. С ними я хочу побеседовать. Много ли есть таких народов, которые жили бы теперь на том же самом месте, где жили их предки несколько тысяч лет тому назад? Все европейские и цивилизованные американские народы вышли из Азии, и однако ни один из них нисколько не страдает от этого, ни один не стремится обратно в Азию. История не только не наказывает народа за его передвижения, но она требует этого. Теперь немыслимо такое явление, чтобы какой-нибудь целый народ оставил свою родину, чтобы поискать новых мест для поселения; но в то время, когда это было еще возможно, не один народ это делал и история не наказывала их за это такими страданиями, какими она наделила народ еврейский. И евреев было бы невозможно двинуть теперь с места, еслиб они жили вместе в Палестине. Но раз они силою обстоятельств оторваны от Палестины, им нет никакой надобности исключительно стремиться обратно туда, где две тысячи лет тому назад жили их предки, подобно тому как американские янки не чувствуют надобности непременно вернуться в Англию. Вы находили бы очень комичным, еслиб европейские народы называли себя несчастными, потому что они живут теперь не там, где жили их предки несколько тысяч лет тому назад, а все страдания евреев вы приписываете именно исключительно утрате Палестины. "Но этих народов, говорите вы, нельзя сравнивать с евреями: они не помнят ничего о своей старой родине и знают о ней только по ученым изследованиям". Но скажите откровенно, разве евреи больше помнят о своей древней родине? У нас нет ни одной народной песни, которая говорила бы о Палестине, ни одного обычая, кроме некоторых религиозных, который имел бы своим местом рождения Палестину, ни одной черты характера, которая напоминала бы нам о нашей жизни в Палестине. Мы знаем о своей древней родине тоже только по нашим учено-религиозным книгам, которые отличаются от ученых изследований о происхождении европейских народов только большею подробностью. Страдая теперь от неимения народного очага, мы поддерживаем в себе искусственно воспоминания о древней родине. Если вы не хотите согласиться с тем, что мы почти не более связаны с Палестиной, чем европейские народы с Азией, то вы ведь во всяком случае согласитесь, что мы с Палестиной гораздо меньше связаны, чем, например, южно-американцы с Пиренейским полуостровом. Они связаны со своей митрополией воспоминаниями еще очень свежими и сильными; их связывает то обстоятельство, что Испания и Португалия продолжают еще существовать как государства свободные, принадлежащие их братьям, а не как пустыри, которые когда-то были обработываемы и заселены их отцами. И однако они чувствуют себя на своих новых местах, как нельзя лучше, между тем как евреи там же, и даже в свободных Соединенных Штатах, чувствуют себя не совсем хорошо и стараются скрывать свое происхождение; в свободной космополитической Америке было начало антисемитической лиги... Почему янки в Америке, не принадлежащей их предкам, чувствуют себя так хорошо, а немцы в Эльзасе, принадлежавшем искони и теперь опять принадлежащем им, чувствует себя не совсем как дома? Народу приятнее жить в том месте, где он жил сто и тысячу лет тому назад, но это не есть непременное условие для его счастия. Так и отдельному человеку приятнее жить в том доме, где жил его прадед, но человек, выстроивший собственный домик, для своего семейства, нисколько не страдает от того, что его прадед жил не в этом домике. Если семья потеряла свою хату, члены ее, разсеявшиеся по чужим хатам, страдают и с грустью вспоминают свою старую хату, где они жили когда-то вместе, где они сами были хозяевами и не жили на милости чужих; но произошли ли эти страдания от потери именно прародительской хаты? Соедините опять разсеянных членов семьи, дайте им выстроить себе на собственные средства новую хату, - и они опять будут счастливы.

Гамзефон

Что же, наконец, делать? (продолжение)

(Разсвет, N 4, 22 января 1882)

    Итак, мы видим, что многие народы в разные времена попадали, повидимому, в такие же обстоятельства, в какие попал народ еврейский; многие теряли навсегда свою старую родину, многие теряли свой язык, многие носили в себе препятствия к самоуничтожению и слиянию с другими, и, однако, всякий из них страдал недолго, всякий из них давно уже наслаждается полным счастием, если не материальным, то, по крайней мере, нравственным, которое гораздо важнее материального счастия. Следовательно, страдания евреев вызваны не их упорством, не утратой старой родины, а каким-то другим фактором, которого не было в истории других народов. Этот роковой фактор есть - поймите и оцените его, братья, - этот фактор есть - разброд. Когда другой народ, добровольно или вынужденный обстоятельствами, покидал свою родину, он не разсевался по всем концам земного шара, а двигался массою дальше до тех пор, пока он не находил место сравнительно мало заселенное, где он и поселился, массою же. Он переменил только место, но обстоятельства, окружавшие его на родине, оставались у него неизмененными. На новом, избранном им, месте он с самого начала являлся не гостем, не квартирантом, а новым владельцем. Явившись массою, он с самого начала делался в крае значительно преобладающим элементом, - страна фактически переходила в его руки; он начинал строить села и города, вводить свои нравы, обычаи и законы, а коренное население, как слабое меньшинство, растворялось в нем, или удалялось. Не разсеваясь на пути, а оставаясь во все время, если ни всею, то по крайней мере значительным большинством своей массы вместе, народ на самом пути и на новом месте продолжал спокойно развиваться; мало по малу и без насилия изменялся его язык, изменялись его нравы, и не проходило обыкновенно и полстолетия, - смотришь, народ, уже с несколько измененной физиономией, совершенно сжился с новой родиной и, видя на ней поля, обработанные им самим, города выстроенные им самим, видя в городах и селах почти исключительно свободных братьев, он возгорается такою же любовью к этой новой родине, какую он питал прежде к старой, о которой он уже почти совершенно забыл, о которой он вспоминает только иногда в песнях и сказках с таким же равнодушием, с каким он поет о стране царя Салтана. И вот он также потерял свою старую родину, изменил или даже совершенно потерял свой прежний язык, одним словом - испытал все то, что испытали евреи, кроме разброда, и он однако совершенно счастлив. Но представьте себе, что он подобно евреям совершил капитальный промах, и, нося в себе препятствия к самоуничтожению, не держался плотно вместе, а рассеялся по разным краям... Тогда для него начался бы целый ряд страданий, которые тянулись бы столетия и тысячелетия. Являясь во всяком крае ничтожным меньшинством, он повсюду был чужим, пришельцем; его нравы считались бы в каждом крае варварскими, его вера и обычаи повсюду осмеивались бы и попирались. Он был бы повсюду пришельцем, гостем, и не был бы нигде своим, хозяином; отовсюду гоняли бы его как бродягу, в которого всякий считает себя вправе бросать каменья, у которого нет народа и государства, которые заступились бы за него. Не менее печальною, чем внешнее положение, должна была бы стать и внутренняя жизнь такого разсеянного народа. Живя вместе и в собственном крае, народ спокойно развивается и изменяется согласно с требованиями времени и места: он не должен дорожить каждым допотопным обычаем, потому что этот обычай не должен служить для него связью с счастливым прошлым и с разсеянными братьями; для религиозных дел у него есть свой синод, который авторитетно реформирует и обновляет мало по малу его культ, согласно с требованиями времени, и народ охотно слушается благоразумного синода, не боясь, благодаря реформам, отделиться от своих братьев, потому что он знает, что его синод, как высшая духовная власть в его крае, авторитетен для всего народа... совсем другое народ разсеянный: он по неволе становится консерватором, потому что его прошлое связано с его былым счастием, а в настоящем и будущем он видит только одни страдания. Разрозненные члены его чувствуют, что им надо когда нибудь соединиться, что до этого соединения им необходима строгая солидарность, чтобы не делать свое положение еще более несносным: и вот они отчаянно держатся всего, что у них есть общего; малейший национальный обычай для них святыня, потому что эти обычаи, будь они хоть допотопные, связывают их, а новые обычаи народом разсеянным, с крайнею трудностью или даже вовсе не выработываются. В своей вере такой народ упорно противится реформам, потому что такие реформы выработывались бы в каждом месте особые, что производило бы только новую рознь. К просвещению такой разсеянный народ тоже не мог бы питать особенной любви, потому что, если бы даже храм наук не был совершенно закрыт для пришельца, наука во всяком случае преподносилась бы ему людьми чужими, у которых нет ни малейшей охоты сообразоваться с его духом и стремлениями, и преподносилась бы часто с насмешками и бранью, с попираньем всего святого для него. Только евреи могли, даже при и этих неблагоприятных условиях, сделать многое для науки и искусства; другой народ, при этих условиях, вечно оставался бы всей своей массой на том же уровне развития, на котором он стоял в самом начале своего скитальчества. Мы видим, следовательно, что народы могут . терять свою старую родину, свой язык - и оставаться счастливыми; но стоит народу разбрестись, - и вечные страдания будут наказанием за этот разброд. И страдания евреев имеют, следовательно, причиной не упорство народа, не утрату Палестины, а преимущественно то печальное обстоятельство, что наши предки всеми силами старались оправдать слова пророков: "И разсеет он вас по всем концам земли". Наша задача теперь ясна: исправить промах наших предков, собирать, собирать народ наш, сделать его из бродяги оседлым гражданином, доставить ему где-нибудь угол на земном шаре, где он мог бы сделаться преобладающим, независимым элементом, где города выстраивались бы им, поля обработывались им же, ремесла находились бы в его руках, где он был бы хозяином, его нравы и обычаи были бы местными... Это есть единственное и самое радикальное решение еврейского вопроса, так как единственною причиною возникновения его был разброд нашего народа. Всякое стремление еще больше разсеять народ есть преступление. Лучше ничего не делать и беречь по крайней мере силы народа, чем употреблять эти силы на систематическое увеличение страданий целого народа ради минутного блага отдельных его сынов, как это делают теперь филантропы, разсылающие евреев в различные концы Америки, в Палестину, в Испанию, в Боснию.

IV

    Где же может быть тот пункт, на котором евреи должны создать себе отечество? После всего сказанного нами уже не трудно будет решить этот вопрос. Испания, о которой неудачно попробовали было говорить, Босния, которую серьезно предложил какой-то чудак, и другие подобные места должны быть, конечно, забыты, потому что на этих местах решение еврейского вопроса немыслимо. Остается избрать или Палестину, на которую мы имеем некоторое нравственное и историческое право, или такой уголок земли, который не принадлежал бы еще никому, на который мы имели бы такое же право, как янки на северную Америку. Я уже доказал, что Палестина не является теперь необходимым местом для возрождения нашего народа; мы должны, следовательно, не слепо стремиться в Палестину потому только, что там когда-то жили наши предки, а избрать этот край только в том случае, если он окажется для нас удобнее и доступнее всякого другого места. Мы должны были бы предпочесть Палестину даже и в таком случае, еслиб она была не так удобна и доступна, как другое место, если бы только неудобства ее сравнительно с этим другим местом были не особенно значительны. Но... Легко ли приобресть Палестину? Сколько крови пролито уже за этот уголок земли, и вы думаете, что нам теперь его так легко уступят? Не следует доверяться кажущемуся равнодушию Турции, ободряющим песням других народов: такая доверчивость погубила уже не один народ. Палестина теперь слишком священна для многих народов, и переход ее из одних рук в другие не может произойти так легко, как переход другой территории. Каждое государство дорожит даже самым маловажным куском земли и уступает его только после самой кровавой борьбы; миллиарды тратятся, десятки и сотни тысяч людей отдаются в жертву мечу ради одной пяди земли, ради какой нибудь незначительной пограничной области, а Палестина ведь не пограничная область Турции, а важная внутренняя территория, еще более важная теперь, когда турок гонят из Европы. И ведь не благосклонной уступчивости одной Турции требуется: отчаянно-фанатические разбойнические народцы, живущие кругом и в самой Палестине, смеющиеся над всякою властью, тоже ведь что-нибудь да значат. Конечно, невозможного ничего нет: если бы для прекращения наших страдании Палестина была необходима, тогда со всеми трудностями надо было бы бороться до последней капли крови; но если этой необходимости нет, то было бы безумно поставить па карту всю энергию народа, оттянуть на безконечно долгое время решение рокового "вопроса" - ради одних только сладких воспоминаний. Но положим, что мы нашли эти воспоминания столь важными, что решились употребить отчаянные усилия и, преодолев все препятствия, достигли цели - развернули над Ливаном еврейское знамя. Достигли ли бы мы желанного счастия? Скоро, очень скоро утихли бы первые победные гимны, мы оглянулись бы кругом и с ужасом увидели бы, что мы ничего не достигли, что мы истратили свои последние силы для того только, чтобы попасть из огня в полымя. Мы надеялись сделаться в своем крае совершенно свободными, полновластными хозяевами и увидели бы, что там распоряжаются и вечно будут распоряжаться чужие. Избавиться от этих чужих мы не имели бы никакой надежды, потому что эти чужие - не одна какая нибудь слабая нация, а весь могущественный христианский мир, который не может же перевести свои палестинские святыни в другое место. "Этого не тронь", говорили бы нам, потому что мы это почитаем, "туда не ходи", чтобы не осквернять этого места. У себя же дома мы были бы стесняемы на каждом шагу. Палестина для нас дорога одним только Иерусалимом, туда уносятся воображением и мыслями наши поэты, в Иерусалиме мы плачем в молитвах, возстановления Иерусалима ожидаем мы от своего Мессии; какой нибудь Дамаск или Бейрут для нас не дороже Тегерана или Красноярска. А между тем, мы принуждены были бы жить именно в Дамаске и Бейруте, потому что Иерусалим должен уже остаться вечным кладбищем, благодаря гробу Христа и другим святыням. Ибо весело ли нам будет жить в столице, в которой мы должны будем на каждом шагу остерегаться, как бы не затронуть религиозные чувства христиан; где по улицам с утра до вечера будут шататься паломники и убогие богомольцы со всех концов света; они в нашем собственном крае будут нам пакостить, и мы не посмеем даже урезонивать их. И ведь не в одном только Иерусалиме находятся христианские святыни: где только есть место, чем нибудь памятное для нас, там мы непременно натолкнемся и на христианскую святыню... Таким образом, с приобретением Палестины, мы не только не достигнем желанной свободы, но проиграем ее навсегда с того момента, когда народ наш вступит на священную землю, ибо потом будет уже невозможно вывести оттуда народ, чтобы дать ему новую, свободную родину. Пока народ разсеян, его можно собрать в какое угодно место, но раз вы объединили его, вы уже не сдвинете его с места всей массой. Есть еще один страшный призрак, о котором я не желал бы даже заговорить: мне страшно даже подумать о той кровавой борьбе партий, которая должна неминуемо разгореться среди самих евреев, лишь только они ступят на земли предков. Это будет не борьба просвещения с невежественным фанатизмом, а борьба сознательных убеждений с сознательными убеждениями. Я не буду говорить о массе и интеллигенции, о ревнителях древне-еврейского языка и поборниках европейских языков, о евреях-республиканцах, монархистах и обо многом, многом другом. Я напомню только мельком о том, что есть партия людей, которые считают немыслимой и безсмысленной реставрацию Палестины без возстановления храма и древнего Моисеева культа. Смешными покажутся нам может быть, эти люди с первого разу, но вникнете в дело поглубже, и вы убедитесь, что не совсем неосновательно их мнение, что они готовы будут бороться за него не на жизнь, а на смерть, что в этой борьбе примут участие многие даже из не-евреев. О том хаосе, который водворится в Палестине с первого дня освобождения ее, можно было написать целые книги. Но зачем распространяться об этом? Если мы вспомним, что для счастья народа необходимо, чтобы он имел свой край, в котором он составлял бы преобладающее население и наслаждался бы самоуправлением,а вопрос о месте, о старой, или новой родине, есть вопрос второстепенный, - тогда и тех неудобств, о которых мы упомянули, совершенно достаточно для того, чтобы мы отказались от Палестины в пользу другого места.

Гамзефон

Что же, наконец, делать? (окончание)

(Разсвет №5, 1 февраля 1882)

V.

    Где же нам искать другого места для нового отечества? Есть несколько таких мест, и между ними Америка, о которой заговорили в последнее время, не занимает первого места. Но так как на Америку уже обращены взоры многих евреев, и сотни семейств уже устремились туда, то предпочтение надо безусловно отдать Америке, а об остальных местах умолкнуть, чтобы не произвести в народе, вместо объединения, - нового разброда. Изберите где нибудь на окраине Соединенных Штатов территорию, как можно менее населенную, и туда направляйте эмигрантов Объявите этот пункт местом объединения, и туда будут стекаться евреи со всех концов света. В первое время они будут находиться под непосредственным управлением Союза, а сделавшись на своей территории преобладающим элементом и достигнув цифры 60000, они, по конституции Союза, могут просить об объявлений их территории штатом и включении его в состав северо-американской конфедерации. Таким образом переход от зависимости к самоуправлению совершится легко и незаметно. У евреев есть много энергии и сил, но они не знают к чему и где приложить их. Укажите им только окончательно определенную территорию, и со сказочною быстротою выростут на ней города и села, поля покроются хлебом, реки покроются судами. Еврейский народ выпрямит шею, и через десять лет вы не узнаете его. Вот самое естественное, самое счастливое и вместе с тем легкое решение еврейского вопроса. Легкое потому, что для решения не требуется ни громадных сил и средств, ни громадной борьбы и самопожертвование: для этого требуется только одно - тщательно поискать и указать народу территорию . Но не ученый из своего кабинета может указать место объединения: народ холодно примет такое указание и не тронется с места. "Кто нам поручится", скажет он, что завтра другой ученый не укажет нам другого места, что в настоящую же минуту другой "представитель" не собирает другой части народа в другое место? Кто убедит первую партию колонистов, посылаемых в выбранную территорию, что она не останется первою и последнею, что народ не оставит ее одной на чужбине, а будет стекаться к ней? Кто решится первым отправиться в страну малолюдную, населенную почти исключительно дикими индейцами? Вопрос принимает теперь, следовательно, другую форму: "Где взять первый десяток тысяч людей, который споим количеством гарантировал бы будущим поселенцам безопасность со стороны индейцев, а главное - санкционировал бы для народа выбранный пункт своим массовым поселением, и служил бы базисом для колонизации и объединения"? Заложение такого фундамента есть единственный шаг, которого народ не может сделать сам, без помощи каких нибудь руководителей; когда же первый шаг будет сделан, тогда дело пойдет быстро само собою. Необходимо, конечно, образование эмиграционного фонда, и можно быть уверенным, что народ не поскупится, что всякий охотно внесет свою лепту в этот фонд спасения. Лишь только намечена будет подходящая территория, необходимо закупить в ней земли, как можно больше земли, необходимо закупить все свободные участки, на разстоянии по крайней мере нескольких квадратных миль. Туда следует, затем отправить охотников владеть этой землей, а таких охотников не придется искать со свечами. Этих охотников нужно будет снабдить орудиями и оружием и дать им возможность выстроить себе села и жить в них безбедно плодами рук своих. Для фонда достаточно двух миллионов рублей, из которых половина может быть употреблена на немедленную высылку и снабжение на выбранной территории землей и всем необходимым - по крайней мере одной тысячи семейств. На проценты с другой половины фонда, к которым присоединится еще постепенная выплата со стороны колонистов, можно ежегодно закупать новые участки земли и посылать новые партии колонистов. Фонд не создаст еще, конечно, еврейского штата: средства его будут слишком слабы даже для того, чтобы выстроить первый маленький городок. Но он даст выбранной территории санкцию в глазах народа, и тогда проснутся силы народные. Вслед за первою партией, высланной на средства фонда, потянутся многочисленные партии "своекоштных" поселенцев.

Благотворительный фонд доставит первое сельское население, а о быстром возникновении городов позаботятся уже частные еврейские товарищества, для которых будет весьма выгодно потратить незначительный капитал на закупку какой нибудь квадратной мили земли, устройство первого рынка и всего того, что гарантирует возникновение города на данном месте и служит для привлечения жителей: их капитал даст им громадные барыши. Быть может образование общего фонда окажется невозможным, тогда частная благотворительность, даже частные коммерческие предприятия могут заменить деятельность фонда... Я далек от того, чтобы представить полный проэкт организации первых еврейских колоний: подробный план должен быть выработан людьми компетентными. Об одном только я не перестану твердить: укажите место, ради Бога укажите нам место и санкционируйте его первым, хоть самым незначительным шагом! Грешно забывать, что весь народ теперь в напряженном состоянии и хотел бы действовать, хотел бы что нибудь сделать и не может ничего делать, пока ему не укажут места для деятельности. Сотни семейств уехали, тысячи семейств готовы в путь-дорогу и не знают куда ехать, не знают, где будет назначен сборный пункт. Смотрите, сколько сил, молодых и здоровых, рвется к работе! Если место приложения не будет указано, силы эти пропадут или растратятся без определенной цели; укажите место, и тогда все будут знать, что делать, тогда откроется широкое поприще для деятельности каждой отдельной личности. Подумайте о своем настрадавшемся народе! Если не теперь, то когда же? На вас, русские евреи, лежит обязанность сделать почин в деле собирания и сплочения народа еврейского. Не любит вас русский народ, несмотря на то, что вы стали называть себя Ванями и Колями; вас считают язвой, которую надо локализировать, от которой были бы рады избавиться совершенно; каждый кусок хлеба, съедаемый вами, считается захватом, на каждый глоток воздуха, вдыхаемого вами, смотрят со скрежетом зубовным. Просите же последней милости у той, которая останется навеки вашей мачихой: пусть она позволит вам безпрепятственно удалиться и избавить ее от тягостного для нее присутствия вашего. Вы не будете больше обирать добродушного православного мужика; ваши дети не будут больше захватывать науки, которая могла бы достаться детям "коренных"; вы не будете больше обходиться государству в "сотни миллионов рублей ежегодно". Вы собственными силами избавите Россию от вашего зловредного присутствия и не попросите от русских ни малейшей помощи в этом благодетельном для них деле. Если Россия считает нас в самом деле столь вредными для нее, что находит нужным создавать комиссии для суда над нами; если она смотрит на нас, как на корову, которую можно доить и называть при этом дармоедкой, отравлять злобой каждый ее глоток и жаловаться каждому встречному и поперечному: "она послана мне как наказание Божие и живет на счет кровного заработка моего, если она в самом деле считает нас язвою для себя, а не безответным сиротой, которого маменькин сынок считает себя вправе терзать и топтать ногами и играть при этом роль страдающей невинности: тогда она, если не поможет нам, то по крайней мере с радостью позволит нам самим организовать правильную эмиграцию, и этим избавит ее от вредного элемента, а нас от вечных унижений, постоянных укоров и оскорблений. Будем честны и благодарны в своих взаимных отношениях, не будем навязываться друг другу! Выскажемся и будем действовать согласно с своими убеждениями! Кому милостивая улыбка "коренных" дороже его страдающего народа, тот пусть отпадает от нас открыто. Отпадайте, малодушные, не бойтесь! У нас сил достаточно. Наша молодежь пылает теперь к своему народу больше чем когда либо; она готова все сделать, повсюду пойти, исполнить всякую работу, ведущую к освобождению ее изстрадавшегося народа. "Укажите нам, что делать дайте нам отечество"! И вы, которых называют "представителями", останетесь бездеятельными и будете пробавляться мелкой, временно помогающей филантропией? Выберите место и сделайте первый шаг! Первый шаг не труден, а время дорого. Вспомните, сколько молодых сил ждет этого шага! Еще два слова для колеблющихся. Я не утешаю себя надеждой, что мои слова убедят всех в том, что предлагаемый мною шаг и есть самый лучший и самый верный. Фанатиков не убедишь никакими доводами, отчаянные космополиты не откажутся так легко от ассимиляции, а ослепленные палестинцы будут вечно тянуть к Мертвому морю. Если мои слова не убедили вас, что предлагаемый мною шаг поведет к окончательному и самому счастливому решению еврейского вопроса, то согласитесь по крайней мере с тем, что этот шаг не принесет никакого вреда и что, по крайней мере в данную минуту, он необходим. Если окажется, что мы должны быть космополитами, то мы ведь на своей территории не только не лишаемся возможности, но получаем право проповедывать братство людей. Если окажется, что для нас необходима Палестина, то она ведь не будет потеряна для нас и тогда, когда мы будем иметь семейный очаг в Америке, - не только не будет потеряна, но сделается для нас гораздо доступнее, ибо объединенные, сделавшись из бродяг гражданами мира, мы будем иметь гораздо больше силы и более веский голос, чем теперь. Если вы боитесь, что те, которые заселят еврейский штат, слишком привяжутся к своей новой родине, чтобы двинуться в Палестину, то разве у нас нет достаточно людей для того, чтобы образовать два национальных очага? И разве не лучше иметь, подобно немцам, два родных края, чем не иметь ни одного? И разве не лучше собрать в одно место те сотни и тысячи семейств, которые двинулись теперь с мест, чем равнодушно дать им разсеяться, сидеть сложа руки и ждать освобождения Палестины? Пора стряхнуть с себя унижения и страдания, наложенные на нас веками, пора прекратить тяжелую войну с судьбой. Сочтем свои силы после двадцативековой войны. Сколько старого погибло, сколько нового народилось! Сколько погибло на кострах Испании, в кровавых реках Германии, в диких степях Малороссии! Много выбило из строя, но уцелевших закалила тяжелая борьба. Смотрите, сколько у нас богатырей во всех отраслях проявления человеческого гения! Соберите их под народное знамя, сотворим молитву за павших и погибших, и начнем новую, славную жизнь! Выпрямим шею из-под тяжелого ига, посмотрим народам прямо в глаза, как равный равному, а не как раб, гонящийся за милостями своего властелина! До свидания, народ мой, в родной хате, на свободных берегах Миссисипи!

Гамзефон

Возможность купить роман А.Н.Толстого "Аэлита" на эсперанто и некоторые другие книги (только для россиян)